+7(499)-938-42-58 Москва
+7(800)-333-37-98 Горячая линия

Детском доме статья

Содержание

Благое дело: какая помощь действительно нужна подопечным детских домов

Детском доме статья

Жительница Казани вместе с приемной дочерью помогает сиротам с помощью модельного бизнеса. Заработанные на показах деньги они тратят на создание видеоанкет для подопечных детских домов.

Такие мини-фильмы позволяют большему числу людей узнать о ребенке, а значит, и повышают его шансы найти семью.

Сейчас к подобной благотворительности подключается всё больше волонтеров, статистика год от года улучшается, но специалисты уверяют, что с самыми сложными проблемами справиться до сих пор не удалось. Многие дети просто «выпали» из базы. В ситуации разбирались «Известия».

Кто остался?

В 2018 году член совета по вопросам защиты прав и законных интересов детей-сирот при министерстве Армен Попов заявил, что в России зафиксировано рекордно низкое число детей в сиротских учреждениях — менее 48 тыс.

Такие цифры можно найти и на сайте государственного банка данных. Судя по статистике, опубликованной там, количество детей, оказавшихся на попечении государства, в России сокращалось каждый год. Для сравнения: в 2004 году их было 132,5 тыс.

, то есть почти в три раза больше.

Казалось бы, динамика положительная. Правда, чтобы проследить за всеми изменениями, статистики недостаточно.

Если с 2004 по 2011 год можно было увидеть количество детей в интернатах, в приемных семьях, количество усыновлений за год, то с 2012 года начали появляться лакуны и в этой информации.

Всё чаще стали публиковаться лишь сведения государственного банка данных о детях, то есть число воспитанников в детских домах.

Вести более детальную статистику сейчас практически бессмысленно, считает Александр Гезалов, правозащитник, директор социального центра святителя Тихона и в прошлом сам воспитанник детского дома. «Почти все маленькие дети устроены в семьи. Сейчас детдома на 70% заполнены детьми, которые там по временному отказу.

Родители написали заявления, что находятся в трудной жизненной ситуации. Формально этим должны были бы заняться социальные службы, но на деле ребенка просто помещают в интернат на полгода.

Выходит, что от него родители не отказались, так что в базе он не появился, но при этом находится в стационарном учреждении на содержании государства», — объясняет эксперт.

Остальная часть подопечных детского дома — подростки и дети с ограниченными возможностями здоровья. «Их устроить архисложно, поэтому они просто снимаются с базы как неперспективные. Пусть доживает до 18 лет уже и получает квартиру», — рассказывает Гезалов.

В группу таких же «неперспективных» часто попадают и те, кого уже несколько раз возвращали.

Поддержка приемных родителей

По разным оценкам, снова в детский дом попадает примерно каждый десятый ребенок, переданный на воспитание в семью. Одна из причин, полагают специалисты, — слабо развитая система поддержки приемных родителей.

Евгения решилась взять под опеку восьмилетнего мальчика, от которого отказались предыдущие опекуны. К этому моменту у женщины был десятилетний сын, и ей, педагогу по образованию, казалось, что главное — найти подход к ребенку. Но на деле всё оказалось гораздо сложнее.

«Свою жизнь в нашей семье мальчик начал с того, что рассказал о предыдущих опекунах кучу страшных историй, как нам сначала казалось, вполне правдивых.

Когда он убедился, что мы ему верим, то как-то подзабыл, о чем рассказывал (ребенок все-таки), и вскоре выяснилось, что большую часть историй он просто выдумал», — вспоминает женщина в беседе с журналистами.

Постепенно придумывать истории мальчик стал и о своей новой семье — говорил учителям, что над ним издеваются. «Нам звонили из школы, чтобы понять, что происходит, ведь мы всегда были на хорошем счету.

А мальчик просто хорошо чувствовал слабые места окружающих и, когда ему было нужно, по ним бил, — рассказывает Евгения. — Моего сына доводил просто до истерик: говорил, что мы его не любим, что он с нами останется, а сына отдадут в детский дом.

Делал это втихаря, и мы долго не могли понять, что происходит».

Выстроить отношения с приемным сыном женщина пыталась почти 10 месяцев, но после того, как мальчик довел до сердечного приступа и ее мать, его отдали в реабилитационный центр, а затем написали отказ.

По мнению специалистов, оставлять приемных родителей наедине со всеми проблемами категорически нельзя. Много внимания тому, как следует поддерживать тех, кто решился на усыновление, уделили на форуме «Каждый ребенок достоин семьи», организованном благотворительным фондом «Обнаженные сердца».

«Прежде всего приемных родителей нужно научить, как вести себя с ребенком и что делать, чтобы преодолеть негативный опыт, возникший у ребенка в результате проживания в закрытом учреждении», — объяснил в интервью «Известиям» профессор Дана Джонсон, ведущий спикер мероприятия, соучредитель международной клиники усыновления университета Миннесоты.

Таким семьям необходима всесторонняя поддержка квалифицированных специалистов. «В США перед усыновлением или помещением в приемную семью с родителями проводится интервью, чтобы определить, что именно им потребуется.

В первые несколько недель специалисты смотрят, какое медицинское обслуживание будет необходимо ребенку, нужно убедиться, что нет серьезных инфекционных заболеваний.

Далее они смотрят на развитие событий, чтобы понять, нужна ли специфическая программа помощи или стоит просто подождать, пока ребенок привыкнет к новой семье», — рассказывает профессор.

Через полгода после усыновления специалисты снова оценивают физическое и психическое развитие ребенка, проверяют, есть ли эмоциональные и поведенческие проблемы. Кроме итого, на всех этапах родители могут обращаться к социальным работникам, которые помогают справиться с трудностями.

По крайней мере именно так система должна работать в идеале. На деле же, как отмечает сам Дана Джонсон, таких профессионалов часто не хватает. Сталкиваются с этой проблемой во всех странах.

Карательный подход

По мнению Александра Гезалова, развитый институт социальных работников необходим не только приемным семьям. Еще более важно — предотвратить первичное попадание ребенка в детдом. «У нас очень часто из семей изымают детей из-за бедности, и забрать их потом почти невозможно.

Родителей поддержать надо, а органы опеки включают карательный момент. Все бегают вокруг детдомов, заливают туда огромные ресурсы, а помогать семьям готовы единицы.

Сейчас детей нужно содержать в детском доме, потом выделить им жилье, потом потратить средства на их социальную адаптацию, а нужно лишь качественное межведомственное взаимодействие», — сетует специалист.

Последнее время организации, которые занимаются подобной работой, стали появляться и в регионах, но у них, по словам эксперта, просто недостаточно средств.

«Мы выступаем как поручители за семью, взаимодействуем с органами опеки, подписываем договор, что работаем с семьей. У нас есть услуги психологов, юристов, есть программа фудшеринга. При этом спонсоров нет. Регионам этим заниматься еще сложнее.

Ежемесячно мы отправляем им огромное количество одежды. На дотации почти весь Урал», — рассказывает Гезалов.

Особое внимание стоит обратить и на многодетные семьи и погорельцев. Специалисты уверены, купить детскую кроватку, помочь родителям найти работу и даже построить дом тем, кто его лишился, в перспективе было бы государству значительно выгоднее.

Гезалов: «У людей, выросших в детских домах, проблемы возникают после 25 лет» | Милосердие.ru

Детском доме статья

Карл Эдвард Брюэр. личная страничка героя новостей в соцсети

2 декабря в российских СМИ появилась новость о том, что в американском городе Кроули (штат Техас) арестован 17-летний подросток Карл Эдвард Брюэр, подозреваемый в убийстве приемных родителей. Главным поводом для шума стало то, что Карл был несколько лет назад привезен в США из российского детского дома.

Практически сразу же появились публикации из серии «мой личный опыт» о том, что все дети из детдома – психически неустойчивы, склонны к криминальным поступкам, отягощены ужасной наследственностью.

Стереотип «детдомовцы – изверги», несколько лет опровергаемый работой благотворительных фондов, НКО, психологами, которые работают с детьми-сиротами, вернулся в публичное пространство.

Случайность это или целенаправленный тренд? Какие еще мифы о детдомовцах нуждаются в развенчании? Мы попросили поделиться своим мнением Александра Гезалова, специалиста в области социального сиротства, который сам вышел из детского дома.

«Сироты – не голодранцы, которые бегают по улицам»

– К сожалению, реакция на случай в Техасе – статьи с некомпетентными суждениями о сиротах – это показатель того, что некоторые люди не хотят глубоко погружаться в тему, им интересна только клюква. Это попытки получить рейтинги и мощное обсуждение на фоне трагедии. Я считаю это безнравственным.

Заявления относительно жизнестойкости сирот и их адаптации нельзя делать поверхностно. Нельзя навешивать ярлыки – ведь и сами воспитанники детских домов их слышат. Многие люди начинают думать, что современные сироты с 1920-х годов не изменились, что это голодранцы, бегающие по улицам. Но ситуация сегодня другая!

На ее изменение повлияла огромная работа общественных объединений, экспертов в теме сиротства, которые смогли донести свое мнение до чиновников. Государство начало понимать, что мало просто вырастить и обеспечить ребенка, нужно еще и воспитывать его правильно, готовить к самостоятельной жизни.

И любому журналисту достаточно спросить об этом у любого специалиста, работающего в теме сиротства, – он тут же получит полную информацию о том, как изменилась реальность хотя бы даже за последние 10 лет.

Правильное сопровождение – залог успеха выпускника детдома

Фото с сайта gezalov.net

У выпускников детдомов действительно есть трудности с социализацией. Но это во многом зависит не от характера детей и их наследственности, а от подготовки их к жизни системой, в которой они растут.

В Вологодской области, например, есть детский дом, 90 процентов выпускников которого поступают в вузы. Это говорит о том, что в воспитании важен человеческий фактор, кто работает с детьми: какие в детском доме сотрудники, директор, помогающие организации.

Да, действительно долгое время дети из сиротских учреждений выходили в чистое поле. Но сейчас появились программы наставничества и сопровождения. Государство стало платить наставникам определенную зарплату. Система поддержки постепенно выстраивается уже последние 5-7 лет.

Детский дом за «качество» выпускника по уставу не отвечает. В некоторых регионах, где детские дома заинтересованы в том, чтобы дети были приспособлены к жизни, мы запустили программу «Социальное ЕГЭ».

Она помогает трезво посмотреть на то, к чему готов и к чему способен ребенок после выхода из детдома. Мы выясняем, есть ли у него страхи перед самостоятельной жизнью, вопросы с жильем, образованием, профессиональной траекторией.

И корректируем все, что нуждается в корректировке.

Нужно работать с самой системой, объяснять сотрудникам детских домов, что приводит выпускника детдома к успешности или неуспешности. Нужна качественная система сопровождения и поддержки детей – не только материально поддерживать до определенного возраста на госуровне, давать квартиру, учить бесплатно. Вопрос в другом – в духовном состоянии выпускника, его физическом состоянии.

Чаще всего сложности у людей, выросших в детских домах, возникают после 25-27 лет, когда они отрываются от государственной кормушки и вынуждены делать самостоятельные шаги. Но к этому редко кто готов. На скаку человека не социализируешь – его нужно индивидуально поддерживать во время пребывания в системе или в приемной семье.

Главное для приемных родителей – правильно выбрать ребенка?

Фото с сайта gezalov.net

Знаете, почему у нас 7000 возвратов детей в детские дома в год? Не потому, что дети – плохие. Из-за того, что многие семьи ни морально, ни материально, ни духовно, ни эстетически не готовы принять ребенка из детского дома.

Я считаю, что приемные родители не должны выбирать себе детей. Ресурсы семьи, которая решается на опеку или усыновление, должен определять специалист на супервизии. И делать, например, такой вывод: «Вашей семье нужна девочка трех лет, а вашей – мальчик 15 лет. И у нас, и у вас для этого есть ресурсы, и мы готовы вас и ребенка сопровождать».

Сегодня берут детей из детских домов, посмотрев фотографии, видеоанкеты. Вот ребенок посмотрел, улыбнулся – взрослые умилились и взяли. Но при этом ресурсно семья не готова дать ребенку образование, не готова к тем испытаниям, которые начнутся. Даже не готова любить – как говорят.

Дело ведь не в любви, а в сопровождении данной семьи, в ее подготовке. Если семья не готова, ребенок начнет ее ломать под себя – это стандартная ситуация для того, кто находился в трудной жизненной ситуации.

Семья должна понимать, что, принимая ребенка из детского дома, у нее начнутся непростые времена. Но ее главная цель – встроить ребенка в общество, дать ему возможность пользоваться теми ресурсами, что есть у приемных родителей.

Семье необходимо сотрудничать с ресурсными центрами и организациями, с психологами, расти профессионально. Надо, чтобы подростки в приемной семье не чувствовали себя так же, как в детском доме, кода все делалось за них, когда можно было бездельничать, жить на халяву.

Приемного ребенка нужно обязательно любить, иначе ничего не получится?

Фото с сайта 66.ru

Любовь возникает только тогда, когда есть взаимное проникновение.

И полюбить приемного ребенка можно только тогда, когда приемные родители чувствуют: он начал не только брать, но и отдавать. Как только родители почувствуют, что ребенок живет не только для себя, но и для семьи, для новых родителей, вот здесь и возникнут чувства.

До тех пор, пока ребенок – только благополучатель, о какой любви может идти речь? Приемная семья на первых порах – как в огне, в пожаре, все мечутся и спасают друг друга. Любить в горящем доме тяжело.

Нужно, чтобы домашнее хозяйство выстроилось так, чтобы ребенок был адекватен тому, что происходит вокруг.

А родители чтобы не оглядывались постоянно на приемного ребенка – посмотреть, что он делает и не загорится ли все снова.

Постановление о человечности: как реформа детдомов должна изменить жизнь сирот

Детском доме статья

Постановление правительства РФ “О деятельности организаций для детей-сирот”, подписанное в мае 2014 года, запустило в стране масштабную реформу сиротских учреждений.

В стране их насчитывается более 1300, почти все они — государственные, частных — менее десятка. Есть и своя специфика: так, все организации делятся на образовательные, медицинские и социальные, в зависимости от подведомственности.

По данным на конец 2018 года, в них содержится примерно 73 тысячи детей.

О том, почему реформа детских домов была необходима и удалось ли ей за это время сделать жизнь воспитанников лучше, ТАСС рассказала руководитель благотворительного фонда “Волонтеры в помощь детям-сиротам” Елена Альшанская.

Почему назрели изменения

Изменения системы устройства детей в коллективные учреждения идут во всем мире примерно с 60-х годов. Если бы не распался СССР, мы бы это сделали еще в начале 90-х.

В 50–60-х годах появились исследования психологов и социологов о том, как влияет на ребенка его проживание в условиях коллектива.

Самое большое количество исследований связано с детьми раннего возраста, потому что проживание в коллективной среде оказывает на них самое пагубное воздействие.

Мы видим по выпускникам сиротских учреждений, насколько сложно и часто не очень успешно складывается их судьба. И эта ситуация не связана с качеством обслуживания, плохой едой или с угрюмым персоналом.

Прежде всего, она связана с тем, что у ребенка раннего возраста есть потребность в конкретном заботящемся взрослом, она абсолютно естественна, не связана с культурой, это, скорее, биологическая потребность.

Когда она не удовлетворяется, это приводит к довольно разрушительным последствиям для личности ребенка.

Многие не задумываются, что когда мы были маленькими, мы усваивали много разных вещей, которые мы реализуем во взрослой жизни: как устроены отношения в семье, как папа общается с мамой в нашей семье, в семье друзей, как устроен быт в доме, как заботятся или не заботятся о детях, каким образом взрослые зарабатывают деньги.

Условия жизни детского дома — это искусственная среда, далекая по всем своим признакам от того, как живут люди

Ребенок начинает подстраиваться под эту среду, учиться в ней взаимоотношениям, правилам. Внутри этой среды нет человеческих, личностных отношений, таких, какие есть в семье.

Потому что это рабочая среда, в ней профессиональные отношения.

У людей там нет эмоциональной близости, это было бы странно, если бы ее проявляли воспитатели на рабочем месте, — обнимали друг друга, целовали, жаловались на жизнь, садились в обнимку, смотрели телевизор.

Понятно, что ничего подобного в учреждении не может быть. Там нет такой понятной разницы между семейной, внутренней средой и внешней средой окружающего мира, какая есть в любой семье.

Люди уходят на работу, приходят домой, к ним приходят гости. Вся система координат усваивается ребенком не по рассказам, а через свою жизнь и переживания.

Когда нет такого опыта, социализация дается с большим трудом.

Простой пример: когда ребенок живет в семье, он знает, что его родители уходят на работу и возвращаются с работы домой. Это правильный порядок жизни. Там они зарабатывают деньги, на них покупают продукты, вещи, игрушки, приносят их домой.

Ребенок созревает, видя всю эту историю, и будет делать так же сам. Ребенок, который живет в детдоме, видит зеркальную картину — взрослый приходит к нему на работу, а уходит от него домой. Взрослый зарабатывает уходом за ним.

Эти вещи разрываются в его сознании.

Что меняет реформа

Она меняет цели и задачи и тип функционирования детских домов. Вместо казарм постоянного содержания мы делаем из них временные центры, устроенные по семейному типу. Ведь, по сути, то, как были устроены детские дома до реформы, вредило ребенку. Именно задача снизить вред стояла перед подобной реформой во всех странах мира, и наша страна не исключение.

Когда мы начали предлагать в Совете при Правительстве по вопросам попечительства в социальной сфере предложения по реорганизации детских домов, мы опирались на существующий международный и российский опыт.

Доказано, что коллективное проживание не полезно для детей. Нужно сделать по-другому — организовывать семейно-воспитательные группы и семейные детские дома.  

Решение этой проблемы не только в изменении системы детских домов, а в первую очередь в изменении политики устройства в нее детей. То есть самое главное — не допускать устройства ребенка в коллективное учреждение

Это возможно, если мы выстраиваем работу с его кровной семьей. Мы оказываем помощь людям, чтобы они не отказывались от детей и чтобы у них детей не изымали в ситуациях, когда они не причиняют детям сознательного вреда, а просто не справляются с тяжелыми обстоятельствами. Надо развивать поддержку и семейному устройству, чтобы мы наконец начали подбирать ребенку семью, а не семье ребенка.

Эта идея заложена в несколько пунктов постановления — ребенок размещается в учреждение, только если органы опеки не нашли никакой возможности устроить ребенка даже на предварительную опеку (это такая опека, когда человек может не собирать много справок, достаточно паспорта и осмотра жилья). То есть опека должна сначала поискать близких и знакомых ребенка, и только если это не получается, она должна отправить его в детский дом. Пока это мало где заработало на практике. Чаще всего опека не очень охотно ищет родственников и знакомых, а сразу везет в детдом.

Важный пункт — план развития жизнеустройства ребенка, который каждые полгода опека должна пересматривать вместе с детским домом.

В этом плане должно быть зафиксировано, какие действия предприняты, чтобы ребенка вернуть в кровную семью, устроить в семью родственников или устроить в замещающую.

Это новая история, где-то это происходит формально, где-то действительно пересматривают каждые полгода вопрос, почему ребенок все еще находится в учреждении.

Впервые какие-то ограничения ситуации передачи ребенка по заявлению появились только в этом постановлении, сейчас это требует еще больших изменений, потому что в учреждениях сейчас очень много детей находится по заявлению родителей.

Раньше любая семья могла отдать ребенка в детдом — потому что было  широкое определение, что такое тяжелая жизненная ситуация, кроме того, могли поместить, чтобы получить образовательные, социальные и медицинские услуги.

Никакого ограничения на сроки никогда не было, не было и задачи работать с семьей над изменением ситуации.

За каждым ребенком стоит своя история. Иногда это трудная ситуация в семье, где нужна была помощь, но единственный вариант помощи, которую предложили, — разместить ребенка по заявлению.

Очень много детей с инвалидностью, вроде как на получении “социальной услуги в стационарной форме” всю жизнь живут в детских домах — интернатах, потом переходят в психоневрологические интернаты, родители очень часто не навещают детей, никак не участвуют в их жизни.

В результате у нас очень много детей не потому, что у них трудная ситуация и у родителей не было другого варианта, а потому что им никто другой вариант не предложил.

И сегодня в рамках законодательства уже нельзя просто так ребенка сдать. У нас появился формат трехстороннего соглашения, в котором прописаны четкие сроки, причины размещения ребенка, ответственность и обязанность родителей его навещать, участвовать в его воспитании.

И требования к организациям предоставить родителям разнообразные виды помощи, чтобы их сложная ситуация разрешилась и они могли своего ребенка забрать домой. Где-то это стало инструментом реального сокращения сроков пребывания детей, но чаще это пока формальный документ. Это все — новые требования, новые инструменты.

Нужно не только время, но и обучение кадров и контроль над тем, чтобы это исполнялось.

Создание благоприятной среды

Постановление закончило ситуацию с перемещением ребенка внутри детдома из группы в группу. Раньше это было повсеместно. Для малышей особенно это была острая травма и стресс. В домах ребенка были перемещения каждые полгода.

Из дома ребенка он перемещался в детский дом, потом в интернат, то есть постоянно менял сначала группы, потом учреждения. В результате ребенок после выхода из детдома не умеет устанавливать постоянные отношения, не умеет беречь свое место в жизни.

Удивляются, почему у него бардак, он все продал и пропил, но это то, как мы создали ему эту личную историю, вырастив среди бесконечных потерь и перемещений.

Перемещения внутри учреждений в основном везде прекратились. Остались перемещения между учреждениями. Хотя постановление требует не перемещать ребенка, однако сохранились разные типы учреждений, которые подчиняются разным ведомствам, и это вынуждает учреждения перемещать детей.

Например, в четыре года из дома ребенка его вынуждены передавать дальше, в детский дом или интернат — у дома ребенка нет прав держать детей старше четырех лет. Мы вышли с новой инициативой изменить постановление так, чтобы мы перестали отправлять детей по этапу учреждений и пока ребенок находится под государственной опекой, создали для него стабильную спокойную среду.

Сама та среда теперь должна быть устроена по квартирному типу, в условиях приближенных к семейным, — прямо с такой формулировкой в постановлении. То есть ребенок, по сути, должен быть как бы в отдельной квартире с бытом, очень близким к обычному. Чтобы ребенок мог готовить, мог со взрослыми ходить в магазин, мог иметь свое личное пространство и свои личные вещи.

Должны появиться постоянные взрослые у ребенка. Постоянные воспитатели, у которых есть функция индивидуальной работы с детьми — наставничества

Акцент теперь на социализации, на выходе во внешний мир и участие в жизни наравне с другими детьми. Теперь ребенок не может, как это было раньше, учиться внутри детдома. В конце 80-х у нас большая часть детских домов была школами-интернатами, совмещая проживание и обучение.

У ребенка не было повода выйти за забор и соприкоснуться с обычным миром. Это претерпело существенные изменения. Ребенок должен учиться вне детдома, ходить на мероприятия. Внутри он может продолжить обучение, если невозможно учиться снаружи. Но мы сейчас меняем эту трактовку, делаем ее более конкретной.

Потому что эта невозможность во многих учреждениях трактуется как нежелание что-то делать.

Еще важный пункт — детей должны навещать их родственники, знакомые, близкие взрослые. Организации обязаны обеспечить общение ребенка с теми, с кем он был знаком до попадания в учреждение.

Детские дома не привыкли к этому, они пускали только опеку, максимум маму, а теперь какие-то знакомые. В ряде учреждений это начали практиковать.

По сути, мы из закрытых учреждений должны сделать учреждения открытые.

Где и что изменилось по итогам мониторинга

Сегодня в организациях для детей-сирот созданы более человеческие условия. Мы были с мониторингом в некоторых учреждениях с разницей в год-два и видим большую разницу. Когда приезжали в первый раз, были неустроенные комнаты на 15 человек, через год из нее сделали две, группы стали меньше, человеческая жизнь появилась внутри. Но этот процесс не находится в точке финала, это начало пути.

Есть регионы-лидеры — Москва, Тюменская область, есть аутсайдеры. Проблема не в регионах, а в разницах между учреждениями, — между учреждениями здравоохранения, образования и соцзащиты.

Учреждения системы соцзащиты оказались самыми отстающими — это детские дома — интернаты для детей с умственной отсталостью, куда много лет отправляли детей, которых в советской системе считали необучаемыми. Они обычно на отшибе, они огромные, с коридорной системой, в них самые тяжелые дети.

У них чаще всего не было коммуникации с внешними школами, дети даже не учились внутри. Они там просто сидели. Из такого места сделать рывок в сторону того, что написано в постановлении, очень сложно. У них самая тяжелая ситуация, потому что разрыв огромный.

Но все зависит исключительно от инициативы двух человек — руководителя учреждения и руководителя отрасли на уровне региона. Если эти два человека заинтересованы, то будет почти все. Если один из них — то будет половина.

Если ни один, то не будет ничего. Возможности законодательство предоставило очень широкие. Как идти по этому пути — это задача региональная.

А те ограничения федерального характера, которые мешали в полной мере реформироваться, мы сейчас хотим как раз предложить поменять.

Вице-премьер РФ Татьяна Голикова заявила: “Реформирование этой системы во всех сферах деятельности — и в здравоохранении, и образовании, и социальной защите — происходит.

Можно сказать, что верхний уровень реформирования пройден, но на самом деле есть более сложные и содержательные проблемы, которые нам предстоит обсудить и дать соответствующие поручения с точки зрения изменений в законодательство”.

Кристина Соловьева

«У вас есть свои мамы. Меня так не называть». Воспитанники детских домов о том, как начинали жить самостоятельно

Детском доме статья

Жизнь в детском доме – тема щекотливая, но все же обсуждаемая. А вот что происходит с людьми после него? Узнали у бывших детдомовцев, каково было начать жить после выпуска.

«ДНЕМ МЫ БЫЛИ ПРОСТО ОЗОРНИКАМИ – НОЧЬЮ НАЧИНАЛАСЬ ДЕДОВЩИНА»

– В детский дом я попал, когда мне было почти 10 лет. До этого я жил с мамой и слепой бабушкой, за которой присматривал, а в остальное время шатался по улицам. Мать не находила времени, и однажды меня у нее просто забрали.

Сначала я попал детский приемник-распределитель, а оттуда – в интернат. Первое воспоминание из интерната – нас учат гладить школьную форму.

Так вышло, что в наш детский дом забрасывали группками детей из разных мест. Скоро эти группки начали проявлять свой характер – и начались первые драки. У меня до сих пор остался шрам от лучшего друга – получил по глазу шваброй.

Для воспитателей такое наше поведение было нормой. Днем мы были просто маленькими, шустренькими озорниками, а ночью начиналась настоящая дедовщина.

Скажем, в школе случайно задел плечом старшеклассника – все, ты наказан: все знали, что вечером за тобой придут. И пока не дашь старшим отпор, от тебя не отстанут.

Я занимался футболом, и спорт как-то помогал мне за себя постоять. К пятому классу я заслужил определенное уважение старших, и трогать меня перестали.

Но дети – вообще неуправляемая сила. Однажды ночью мы устроили бунт и снесли кабинет директора, о чем тут говорить. Ходили драться и с местными из ближайших пятиэтажек. Скажет тебе твой ровесник через забор что-то обидное – вечером, легко перебравшись через полтора метра высоты, мы шли «стенка на стенку».

В общем, с синяками ходили постоянно. А некоторые городские потом подходили и просились к нам, когда хотели сгоряча уйти от мамы с папой.
 

«У ВАС ЕСТЬ СВОИ МАМЫ, И МЕНЯ ТАК НЕ НАЗЫВАТЬ»

С воспитателями отношения складывались по-разному. Помню, поначалу некоторые дети пытались называть их мамами, но однажды воспитательница собрала нас всех и объявила: «У вас есть свои мамы, и вы это знаете. Меня так не называть». Это уже сейчас, много лет спустя, созваниваешься и с ходу: «Привет, мам, как дела?»

К взрослой жизни нас готовили с самого начала. С первого дня мы знали, что рано или поздно уйдем: учились стирать, убирать и ухаживать за собой. Конечно, как и все дети, мы были этим недовольны, но так нас научили независимости. Если что-то было нужно – никто не ходил хвостиком за старшими, а шел и делал сам.

Это настолько вошло в привычку, что осталось до сих пор: я и сейчас сам готовлю и убираю – даже жена удивляется.

Но, что важно, помимо бытовых вещей нас учили отношению к людям. Если ты добр к одним, то вторые и третьи будут добры к тебе – эту философию мы усвоили с детства.

«ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, НО КТО-ТО ВЕРНУЛСЯ В ИНТЕРНАТ»

Время перед окончанием жизни в интернате было немного волнительным. Выпускной, кстати, организовывал я. Помимо школы у меня были и друзья «за забором», и одна компания играла свою музыку по клубам и барам.

– У меня выпускной, пацаны, выступите? – спросил я.

– Да не вопрос! – так за «спасибо» у нас была организована музыкальная часть вечера.

Выпускной – это всегда весело. Поначалу. А когда стали прощаться, то, конечно, начались слезы и сопли. Но на самом деле все мы знали, что рано или поздно это произойдет.

Все закончилось, мы получили на руки документы и какие-то деньги, сказали школе «до свидания» и отправились на вольные хлеба. Но первого сентября кто-то вернулся в интернат. Некоторые там около месяца в медпункте ночевали.

Наверное, в реальной жизни было тяжело: не справились, потянуло обратно в знакомое место.

Просто у многих не было стержня. Помню растерянные лица этих ребят, которые безоговорочно шли, куда их потянут. Многих затянуло совсем не туда – и они до сих пор из этой трясины не вылезают.

Детдом помогал с образованием, и по разным учебным заведениям нас отправляли целыми кучками. Не помню, чтобы я чувствовал перед новым этапом жизни какой-то страх. Скорее, предвкушение.

Я не слишком прикипел к интернату, и все-таки осталось там что-то родное, материнское. Мне повезло: в одном заведении со мной училось несколько выпускников нашего интерната. Если становилось грустно или скучно, я просто мог пойти в другую комнату общаги, где жили люди, которых я знал восемь лет, это не давало унывать.

Неприязни из-за того, что я вырос в детдоме, тоже не было. Наверное, я изначально правильно поставил себя в новом месте: многие вообще не знали, что у меня нет родителей. Разве что в первый же день учебного года один из моих одногруппников заикнулся о том, что я сирота и взяли сюда меня по блату.

Тогда подняли все документы и показали ему, человеку с аттестатом «четыре балла», мой «семь баллов». После этого вопросов больше не возникало.

Преподаватели относились ко мне как к остальным ребятам. Разве что женщина, которая преподавала физику, могла попросить «поставить парничок», а потом говорила, какой я бедненький и хорошенький. Подкармливала яблоками.
 

«Я ЗНАЛ, ЧТО СПРАВЛЮСЬ И ВЫРВУСЬ ИЗ ВСЕГО ЭТОГО»

После училища было сложнее. Я пошел отрабатывать на завод, переехал в общежитие. И там столкнулся с такими моральными уродами, что не сорваться в яму было тяжело.

В психологическом плане временами было очень сложно, поэтому в общежитии я вообще не задерживался: приходил с работы, быстро делал свои дела и уходил в город. Просто чтобы справиться с эмоциями и убежать от всего навалившегося.

Потом жизнь складывалась по-всякому: поменял несколько работ, пообщался с разными людьми. Часто они, узнав, что я рос без родителей, относились лояльнее, смотрели как-то по-другому.

Иногда было тяжело. Иногда очень не хватало поддержки. Где я ее искал? В себе самом. Я знал, что справлюсь, стану лучше и вырвусь из всего этого. Так и получилось.

Сейчас у меня семья, трое детей, так что живем весело. Они еще пешком под стол ходят, но я уже учу их самостоятельности и порядку – в жизни пригодится.

Самый важный урок, который я вынес из ситуаций, случавшихся в жизни, – будь добрее и принимай то, что есть. Нельзя, обозлившись на жизнь, стараться отомстить всем и вся.

Унижать других, даже если когда-то унижали тебя, – значит сеять негатив, который в конечном итоге все равно вернется к тебе. Поэтому просто быть добрее и оставаться человеком, пожалуй, стоит каждому из нас.

Андрей

«Я НЕ СКУЧАЛ ПО СЕМЬЕ И ДОМУ – Я ПРОСТО НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ»

– Моих маму и папу лишили родительских прав, когда мне было три года. Так я попал в детский дом. Мне всегда казалось, что я родился в школе-интернате, потому что, сколько себя помню, всегда был там. Поэтому я не скучал по семье и дому – просто не знал, что это такое.

Позже я познакомился со сводным братом и его отцом: я родился от другого мужчины, но мать меня «нагуляла», поэтому моим папой тоже пришлось записать его.

Отец иногда навещал нас, брал в гости на выходные. А потом просто исчез. А маму я первый раз увидел в 15 лет. Чувствовал, что подошел к постороннему человеку. Она обещала бросить пить, но так и не завязала. Я понял, что я ей ни к чему, а значит, и она мне. В конце концов, я ее совсем не знал.

С лет восьми я стал жить в детском доме семейного типа. По сути, это была обычная пятикомнатная квартира: холодильник, две стиральные машины, телевизор, комнаты для двоих, все новое и комфортное.

Поначалу все казалось непривычным, и было немного не по себе: стеснительность, первые знакомства, как обычно это бывает в новом месте. Но скоро привык и влился.

Воспитатели никогда не были для нас родителями, но сделали все, чтобы вырастить из нас адекватных людей.

Нас изначально учили самостоятельности, давали понять, что по жизни носиться с каждым никто не будет. Мы убирали в комнатах, мыли стены, стирали. За каждым была закреплена территория и на улице – убирали снег, подметали.

Дети, конечно, были разные: те, кто попадали в детский дом лет в 14 после жизни с родителями, постоянно сбегали, уходили на свои тусовки, прогуливали школу. Я же не помнил другой жизни, к тому же был спокойным ребенком. Бывало, конечно, и двойку мог принести, но это максимальные мои «косяки».

За это наказывали: например, не выпускали из комнаты, пока не выучу таблицу умножения. Но это нормально. Если бы я с мамой остался, у меня бы вообще никакого образования не было.
 

«В ШКОЛЕ дети считали, что со мной что-то не так и я отброс»

Я ходил в городскую школу и учился хорошо, не прогуливал. Вариантов не было: либо иди на уроки, либо по улицам шляйся, дома не отсидишься.

В начальных классах дети считали, что со мной что-то не так и я отброс. Обзывались, подставляли. В старших классах я попал в физмат. Тут уже ребята были поадекватнее, да и повзрослее – с ними мы общались хорошо.

Учителя относились так, как и ко всем: никогда из жалости не рисовали мне оценки, да и я просил, чтобы такого не было.

Выпуск из школы и дальнейшие изменения меня не слишком беспокоили. Я привык жить моментом и не задумывался о будущем. Да, планы были, но грузить голову лишними мыслями и загадывать наперед я не хотел. Думал: будь что будет.

На выпускном нас собрали всех вместе, заставили надеть костюмы, показали концерт, а воспитатели сказали что-то «на дорожку». Расставаться было грустно. Так ведь всегда, когда привыкаешь и привязываешься. Но это был не конец: я и после выпуска в гости заезжал, рассказывал, что да как.

Мы уезжали из детского дома, как только поступали в университет или училище. Найти, где учиться, тоже помогали: проводили тесты по профнаправленности, предлагали варианты.

Я пошел учиться на монтажника-высотника, и мне это нравилось – я с детства любил высоту. Да и отношения в группе складывались хорошие: никаких косых взглядов не было. Наоборот, ребята из регионов часто подходили к нам, минчанам, и спрашивали, как помоднее в столице одеваться, куда ходить.

Меня поселили в общежитии, которое было в аварийном состоянии. Было так холодно, что зимой спал в зимней куртке и все равно замерзал.

К тому же постоянный шум, пьяные компании – в общем, долго я там не прожил, тайком переехал в общагу к девушке, с которой тогда встречался. А временами, когда идти больше было некуда, я приезжал в детский дом.

«ЧУВСТВО СВОБОДЫ ПЕРЕПОЛНЯЛО, И СОБЛАЗН СОРВАТЬСЯ БЫЛ ОЧЕНЬ ВЕЛИК»

Уходить из детского дома – странное чувство. За тобой никто не смотрит, тебя никто не контролирует, ты знаешь, что можешь делать, что хочешь, и тебе ничего за это не будет.

Первое время ощущение свободы просто переполняло. Представьте: в детском доме нужно возвращаться к восьми, а тут гуляешь ночами напролет, прыгаешь в воду на Немиге, пьешь джин-тоник, который купил на первую стипендию, стаскиваешь флаги с Дворца спорта – в общем, делаешь, что хочешь. Такими были наши первые дни самостоятельной жизни.

Все обходилось без последствий, я даже в опорном пункте был только один раз, и то по своей воле. Как-то гуляли ночью, и милиция попросила документы у моего друга, которых у него с собой не было.

Другу уже было 18, но для выяснения обстоятельств все же предложили проехать в отделение. Я тогда подхожу и говорю: «А можно с вами, пожалуйста? Я никогда не видел, как в опорке все устроено».

Они посмеялись, но на «экскурсию» свозили.

Соблазн сорваться был очень велик, и сдерживать себя было сложно. Сидишь на парах и думаешь: я же сейчас могу просто встать, уйти, и никто мне не скажет ни слова. Но все-таки на учебу ходил исправно, терпел и понимал, что образование в любом случае пригодится.

А большинство срывалось. Сначала отчислили одного детдомовца, потом – моего лучшего друга. Позже он спился. Мне, к счастью, удалось этого избежать: алкоголем я перестал баловаться сразу, как почувствовал привыкание. Друзья, как бы я их ни отговаривал, пошли другой дорогой.
 

«ОСТАЕТСЯ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ И НЕ ПОВТОРЯТЬ ОШИБКИ РОДИТЕЛЕЙ»

После колледжа я устроился в частную фирму. Мне нравится работать, нравится подниматься на высоту, работать с металлическими конструкциями, копаться в технике. Я понимаю, что не смогу работать в офисе, мне нужна доля адреналина.

О собственной семье я пока не думаю, но скажу одно: если выйдет так, что девушка окажется не готова к ребенку и отдаст его мне, – я, не задумываясь, воспитаю один.

Наверное, любое поколение должно ставить перед собой цель сделать жизнь своих детей лучше. Мне недоставало материнской любви и ласки. Я видел домашних детей и знал, что у них все по-другому. При этом понимал, что моя судьба сложилась вот так и ничего не изменишь. Нужно просто жить дальше, не повторяя ошибок своих родителей.

Мне всегда хотелось показать, что, несмотря на обстоятельства, я вырос хорошим человеком. И я всегда буду стараться относиться к людям с уважением – по сути, мы выросли на их налоги. И буду жить так, чтобы не опозорить тех, кто меня воспитал.

Перепечатка материалов CityDog.by возможна только с письменного разрешения редакции. Подробности здесь.

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.